— Удило-то вынь, лапоть!
Мирон освободил от упряжи коней, с куриным прикудахтыванием: «Родненькие… Красавчики…» — утянул в темные распахнутые ворота сначала одного, потом другого. Кони шли за ним неохотно, вскидывали головами, храпели, пытались оглянуться на стоящего на крыльце хозяина.
— Родненькие… Красавчики… Золотые!..
Последний, тот самый, у которого были белые носки на передних ногах и розовые копыта, коротко и нежно проржал. Антон Коробов выплюнул папиросу и тут же достал вторую, но спички ломались в его руках, никак не мог раздобыть огня.
Мирон долго копался в конюшне, наконец выскочил наружу — юркий серый заяц, — быстро завел створки ворот, навесил замок, защелкнул его и с ключом, запеченным в коричневом кулаке, с землистым лицом, встрепанной бородой и глазами, что цвелая водица, двинулся на Коробова.
— Может, возьмешь все-таки деньги? — хрипло спросил он. — Все, что есть, отдам.
Коробов не сразу ответил, усиленно дышал дымом, сказал раздраженно:
— Какие твои деньги…
— Мотри! Станешь просить коней обратно — не выйдет!
— Чего зря воду толочь. Я же тебе бумагу дал. Твое! Владей! Пока владей, скоро отберут.
— Костьми лягу.
— Костьми… — сплюнул Коробов. — По твоим костям пройдут и хруста не услышат… Прощай. Будет круто, не поминай меня лихом.
— Небось…
Коробов отбросил папиросу, скользяще глянул в Мирона, сказал почти уважительно: